•  

    Военная социология, социальная медицина, чрезвычайные ситуации

    Рассмотрим теперь связи между социальной медициной и военной социологией. отраслью социологии, изучающей социальные причины, функции и последствия вооруженных конфликтов. Эту тему целесообразно исследовать в общем контексте анализа чрезвычайных ситуаций.

    Первая попытка отечественной медицины поставить на научную основу медико-социальную помощь лицам, получившим физическую, психические или социальные травмы (или совокупность травм), была предпринята в период ведения военных действий в русско-японскую войну (1904-1905 гг.). Русским командованием было решено непосредственно в районах боевых действий развернуть военно-полевые психиатрические госпитали. Для этого на место событий был командирован заведующий отделением душевных болезней Варшавского военного госпиталя П. М. Автократов. Медицинский персонал военно-полевых психиатрических госпиталей был специально подготовлен в клинике душевных и нервных болезней Военно-медицинской Академии под руководством В. М. Бехтерева. Российский Красный крест под его руководством создал специальную комиссию для разработки основ организации социально-медицинской помощи в Русской армии. Помощь была поэтапной. Нуждавшиеся в ней (получившие тяжелые физические травмы, нервно-психические расстройства) поступали сначала в общесоматические лазареты и полевые госпитали (где лечили физический недуг, но с ранеными уже работали и психотерапевты), а оттуда (если психическая травма переходила в стрессовое состояние или по прогнозу врачей неизбежно вела к серьезным социальным последствиям – инвалидизации, увечью, изменениям в семейных отношениях и др.) в специализированные психиатрические стационары. Именно в последних осуществлялась медико-социальная помощь в адаптации пациентов к новым социальным условиям. Кроме того, экстренная медико-социальная помощь оказывалась военнослужащим непосредственно на передовой или в районах, крайне приближенных к передовой, – в пунктах специализированной помощи Красного Креста. Таким образом, ученые-медики и практики получили возможность наблюдать, анализировать и обобщать клинические и феноменологические данные о характере взаимоотношений физической и психической травм и делать медико-социальные прогнозы как в условиях быстрой эвакуации в тыл страны, так и в медицинских подразделениях передовых позиций армии. Функциональное объединение различных медицинских структур для решения общей задачи скорейшего возвращения к нормальной жизни раненого обеспечило единую систему оказания специализированной (медико-социальной и психотерапевти­ческой реабилитационной и адаптационной) помощи в экстре­мальных условиях войны.

    Этот опыт медико-социальной помощи в процессе реабили­тации и адаптации раненых нашел дальнейшее применение и развитие и во время первой мировой войны, Гражданской войны и Великой Отечественной войны.

    Решение теоретических проблем современного этапа развития социальной медицины боевых действий основывается на опыте Афганской войны, локальных конфликтов, войны в Чечне. Их изучение идет с учетом опыта подобных исследований невоенных катастроф: промышленных аварий (прежде всего, Чернобыльской), природных катаклизмов (армянское и охтинское землетрясения), адаптационной работы с заложниками, схваченными террористами, с горнорабочими, попавшими в завалы на шахтах, и т. п.

    Хотя первое упоминание о военной психотравме и дальнейшей дезадаптации восходит еще к Геродоту, описавшему состояние участника Марафонской битвы, только в 1980 г. термин “посттравматическое стрессовое расстройство” (ПТСР) был включен в американскую классификацию DSM 111, а позднее и в МКБ-10. После войны в Афганистане под него подходили сто тысяч воевавших там граждан СССР. Таково было количество дезадаптационных “афганцев”. В настоящее время в России в результате перенесенных разнообразных травм, по неуточненным данным, количество дезадаптированных граждан составляет около 5–6 миллионов (в том числе детей и подростков, но исключая престарелых, слабоумных и психически больных людей). Если к этой цифре прибавить 4,8 миллионов людей — число, на которое население России сократилось за последние пять лет, картина получается неутешительная. Дезадаптация стала массовым явлением (хотя, еще раз подчеркиваем, она имеет самые разные причины) и поэтому является серьезнейшей медико-социальной проблемой.

    Дезадаптация – это следствие травматизации. Однако не всякая травма, как бы тяжела она ни была, обязательно ведет к развитию посттравматического стрессового состояния и дезадаптации. Ее обусловливают два основных фактора: 1) преморбидные (врожденные, генетически обусловленные) особенности пострадавшего; 2) медико-социальные условия, в которые он попадает. Если первый фактор носит универсаль­ный характер, то есть присущ всем странам, временам и наро­дам, то второй характеризует лишь общества, где происходят социальные катаклизмы. К таким странам принадлежит и современная Россия. Какие бы медико-социальные мероприятия ни проводились в стране (лечебные, санаторно-профилактические, психолого-реабилитационные, адаптационные, професси­онально ориентированные, консультативно-семейные и др.), они просто не успевают догнать стремительно меняющуюся общественную ситуацию. Для социальной адаптации необхо­димо иметь устойчивые общественные ориентиры, на которые направлена адаптация. Если же они неустойчивы и находятся в постоянном изменении, то адаптационные воздействия быстро теряют силу и становятся неэффективными. В настоящее вре­мя адаптируемому человеку (если он, конечно, клинически здоров) не столько важны психологические и психотерапевти­ческие консультации и стационарное пребывание в реабилитационных центрах, сколько реальное изменение его жизненных условий (несмотря на его травматизм или даже инвалидность), которые позволили бы ему жить нормально. Кстати, поня­тие “жить нормально” тоже стало чрезвычайно зыбким в рас­слоившемся обществе. Скажем, бомж считает, что он живет “нормально”, тем более, что и государство признает нормаль­ным такой социальный статус, поэтому эти наши сограждане по формальным признакам являются вполне адаптированны­ми. Однако если гражданин, перенесший ПТСР, хочет вернуть­ся, например, к деятельности педагога или врача и “жить нор­мально”, то это у него заведомо не получится, поскольку эти наши сограждане в России в силу сложившихся обстоятельств живут “ненормально”. А прошедший афганскую войну герой при орденах и в военной форме, который вынужден попрошай­ничать в переходах московского метро под магнитофонные пес­ни афганской войны, адаптирован, то есть живет “нормально”, ибо он “делает свой бизнес”, то есть участвует в “рыночных отношениях”.

    Как видно, понятие “адаптация” является не только меди­цинским, но, прежде всего, социально обусловленным, зави­сящим от другого понятия — “общественная норма” (норма жизнедеятельности, поведения, образа мысли и жизни).

    Перечислим группы людей с повышенным риском травматизации и дезадаптации в современных конкретных условиях:

    военнослужащие, прошедшие войны и “горячие точки”;

    ликвидаторы Чернобыльской катастрофы (оставляем в стороне очень сложную и запутанную проблему жителей радио­активной зоны, их социальные и личные судьбы);

    потерпевшие в результате армянского и охтинского зем­летрясений;

    горнорабочие, пострадавшие в результате катастроф на шахтах;

    беженцы и вынужденные переселенцы;

    бомжи;

    дети, потерявшие или не имеющие родителей, беспризор­ники, “трудные” подростки и др.;

    инвалиды детства (самый психотравмируемый и дезадаптированный контингент наших сограждан);




  •